Loading...

This article is in the public domain. This means that if you find something inaccurate, you can correct it by updating it.

There are no other languages

Add language for the Public Domain article
Loading...

Характеристика южно-русской литературы семнадцатого века Public Domain

Link for citation this article Add this article in bookmark list
Сумцов Николай Фёдорович Российский и украинский этнограф, литературовед, историк искусства, музейный деятель. Член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской академии наук; в год правления Павла Скоропадского был избран одним из первых академиков Украинской академии наук.

Киев : Изд. ред. "Киев. старины", 1885. -[2], 18, [2] с

Published: Jan. 1, 1885

Loading...
Link for citation this article Related Articles

Abstract

Римско-католическая пропаганда, довольно сильная в западной и южной России в XIV и в XV веках и почти совсем прекратившаяся в XVI ст., в золотой век польской свободы, с чрезвычайной силой развилась в последнее десятилетие XVI и в начале XVII столетия, при короле - фанатике Сигизмунде III. Пронырливые иезуиты, овладев королем, польским духовенством и частью польской аристократии, захватив в свои руки высшия учебные заведения и цензуру, обнаружили решительное намерение ввести в западной и южной России церковную унию, как переходную ступень к латинству, заменить юлианский календарь новым календарем григорианским и в замен церковно-славянского языка ввести в южно-русскую письменность язык латинский. Устроенный посредством козней и интриг брестский церковный собор разорвал южио-и западно-русский народ на части, на православное большинство и униатское меньшинство. Меньшинство это было сильно поддержкой короля и католического духовенства, ежегодно усиливалось приливом новых униатов.

Keywords

Семнадцатый век, южно-русской литература

Глава I.


Римско-католическая пропаганда, довольно сильная в западной и южной России в XIV и в XV веках и почти совсем прекратившаяся в XVI ст., в золотой век польской свободы, с чрезвычайной силой развилась в последнее десятилетие • XVI и в начале XVII столетия, при короле - фанатике Сигизмунде III. Пронырливые иезуиты, овладев королем, польским духовенством и частью польской аристократии, захватив в свои руки высшия учебные заведения и цензуру, обнаружили решительное намерение ввести в западной и южной России церковную унию, как переходную ступень к латинству, заменить юлианский календарь новым календарем григорианским и в замен церковно-славянского языка ввести в южно-русскую письменность язык латинский. Устроенный посредством козней и интриг брестский церковный собор разорвал южио и западно-русский народ на части, на православное большинство и униатское меньшинство. Меньшинство это было сильно поддержкой короля и католического духовенства, ежегодно усиливалось приливом новых униатов.


От южнорусского народа прежде всего отпали высшее духовенство и аристократия. Их ослепил блеск польской цивилизации, польская наука, литература, коллегии. В особенности их обольстила вольная и роскошная жизнь польской аристократии. Русская аристократия и высшее русское духовенство, которое, как известно, комплектовалось также из людей «уроженых», знатных, стали из всех сил стремиться к соединению с польской аристократией, стали принимать латинския верования, польский язык, польские обычаи и нравы.


Гордые своей наукой и литературой, своими коллегиями латино-униатские писатели в конце XVI столетия настойчиво указывали православным южно-руссам па ничтожество их школ, невежество и бедность духовенства, отсутствие проповеди, грубость нравов. <Во всей столь обширной русской стране, писали они, не имеете и трех учёных,: а. школ по всей вашей земле Господь Бог не соизволяет1 (Акты западной России, IV, стр. 65). Мало того латино-униатские писатели, хорошо сознавая, какое огромное значение имели в Речи Посполитой родовитость и старожитпость, особенно настойчиво указывали православным, что у них исчезли сильные паны...


Православные превосходно сознавали всю основательност зтах упреков. Князь К. К. Острожский писал Потею: <Не от чего ипшого розмпожилося межи людьми такое ленивство, оспал- ство и отступление от веры, яко наибольшей от того, уж устали учители, устали проповедали слова Божого, устали науки, устали казанья «...  Мелетий Смотрицкий так оплакивал потерю лучших русских родов в своем сочинении «Принос» в 1610 г.: «Где теперь тот неоцененный камень, которым украшена была православная церковь,—где теперь дом князей Острожских, который превосходил всех ярким блеском своей древней (православной) веры? Где другие славные роды русских князей, сапфиры и алмазы,—князья Слуцкие, Заславские, Збаражские, Вишневецкие, Сангушки, Чарторыйские, Пронские, Рожинские, Соломерецкие, Го- ловчицкие, Массальские, Горские, Соколинские, Лукомские, Пузыпы и другие без числа? Где вместе с ними и другие роды,—древние, именитые, сильные роды славного по всему миру народа русского,— Ходкевичи, Глебовичи, Кишки, Сапеги, Дорогостайские, Воины, Воловичи, Зеновичи, Пацы, Ханецкие, Тышкевичи, Корсаки, Хреб- товичи, Тризны, Горностаи, Калиновские, Мелешки, Сосновские, Скумины, Поцеи и другие?...» Ответы получились самые печальные. «Вы, злые люди, говорит Смотрицкий от лица православной церкви, обнажили меня от этой дорогой моей ризы и теперь насмехаетесь над немощным моим телом»2 (Засадкевпч, М. Смотрицкий, как филолог, стр. 16). Современник князя Острожского и Мелетия Смотрицкого Иоанн Вишенский подтверждает печальный факт отступничества аристократии от народа и указывает в то-же время, что твердость религиозных верований и преданность церковно - славянскому и малорусскому языкам сохранилась нерушимо лишь среди тех, которые «з одной мысочки борщик хлеб чуть, бицьким або муравским кчер- мачком покрываются и сами соби панове и слуги суть».


Православный южнорусский народ сознал опасность своего национального положения, верно определил свои религиозные интересы, ясно увидел слабые стороны своего духовного развития, и с необыкновенной энергией принялся за выработку необходимых средств самообразования и самозащиты. Мелкопоместное дворянство, низшее духовенство, мещане и крестьяне слились в одном стремлении отстоять православную веру, юлианский календарь, язык церковно-славянский, сохранить главенство константинопольского патриарха, удержать за мирянами право участия в церковных делах, вообще отстоять все проявления национальной самобытности.


Результат этого стремления оказался поразительным. Народ южнорусский, почти вовсе не находя опоры в могущественной аристократии, при временном случайном содействии высшего духовенства, главным образом усилиями мелких общественных единиц, повсеместно создает церковные братства, восстановляет разрушенные церкви, учреждает греко-славянския училища, библиотеки, типографии, издает «вшелякия книги»3 (Флеров, 0 православных церковных братствах, стр. 121.) —богослужебные, нравоучительные, историческия и даже филологическия, отправляет дьячков заграницу в Румынию учиться церковному пению, снаряжает депутации к королю с жалобами на угнетение православных латино-униатами, покрывает всю страну мелкими церковио-приходскими школами, шпиталями, или больницами и, наконец, выдвигает из своей среды энергичных и талантливых церковных полемистов, историков и филологов. И все это создается в короткое время, в несколько десятилетий, так что у трудолюбивого и скромного Захарии Копыстенского в 1622 г. вырвалось радостное признание: «Оминают, за ласкою Божею, нашу российскую церковь лета грубой простоты; светити ей почала светлост уместности и правды»4 (Завитиевич, Палинодиа Зах. Копыстенского, стр. 70.)  


«Светлость уместности и правды» в половине XVII ст. была настолько уже значительна, что озарила всю западную и южную Россию, проникла даже в другия православные страны, в Румынию, Сербию, Московское государство. Молдавские господари пользовались южно-русскими типографиями и оказывали им денежное пособие. Обладая значительными средствами, церковные братства снабжали даром Сербию необходимыми для неё книгами. В киево-мо- гилянской коллегии училось много сербов. Малорусские ученые проникли даже в сербское население южной Австрии и завели здесь школы. Сербы охотно пользовались сочинениями южнорусских писателей. Так, в произведениях Гавриила Стефановича или Венц- ловича (1725—1745) находятся отрывки из сочинений Лазаря Барановичи5 (Засадкевич, М. Смотрицкий, как филолог, стр. 144, 179.) . Московское государство стало пользоваться услугами южно- русских и западнорусских ученых с половины XVII ст. В 1649 г. царь Алексей Михайлович вызвал в Москву киевских ученых иноков Епифания Славинецкого и Арсения Сатановскаго6 (Акты южной и западной России, т. III, No 323.). Вскоре приближенным к царю человеком, наставником царских детей становится деятельный Симеон Полоцкий. Петр Великий в своей преобразовательной деятельности опирался, между прочим, на киевских ученых, переселившихся по вызову царя в Великороссию. Ученые малороссияне работали в Великороссии в духе и направлении южнорусской литературы и лишь в начале XVIII ст. стали приспособляться к великорусским особенностям быта, причем в деле такого приспособления более всего пошли и принесли Великой России наибольшую пользу Феофап Прокопович и Димитрий Ростовский. Южнорусские ученые, переселившись в московское государство, создали здесь проповедь, ввели в обыкновение составление мистерий и, удовлетворяя насущной потребности великороссиян, приняли самое деятельное участие в исправлении богослужебных книг от накопившихся в течении веков ошибок и неточностей.


Писателям малороссам нет никакой надобности преувеличивать культурное влияние малороссиян в Москве в XVII ст., так как влияние это признано и по достоинству оценено московскими учеными. Так, профес. П. А. Бессонов говорит следующее: «всякий знает, как были они (т. е. малорусския и белорусския влияния) обильны, сильны и влиятельны, например для Великороссии и особенно Москвы. Пришельцы заняли здесь самые видные и влиятельные места, от иерархов до управлений консисторий, ими устроенных, от воспитателей семьи царской до настоятелей монастырских, до ректоров, префектов и учителей ими- же проектированных школ, до кабинетных и типографских ученых, делопроизводителей, дьяков и секретарей. Все почти подверглось их реформе, по крайности неотразимому влиянию: богословское учение, исправление священного и богослужебного текста, печатание, дела раскола, церковная администрация, проповедь, храмовое, общественное и домашнее пение, ноты, внешность архиерейских домов, образ их жизни, экипажи и упряжь (цугом, в шорах, с бичами, в трехуголках), одежда служителей, па- пример, певчих, вид и состав школ, предметы и способы учения, содержание библиотек, правописание, выговор речи устной и в чтении (церковное мягкое г вместо твердого), общественные игры и зрелища и т. д., и т. д.7 (Безсонов, Белорусские песни. Предисловие, стр. VI.).


По словам иностранца Вебера, ознакомившегося с ученой деятельностью малороссиян в Великороссии в начале XVIII ст., малорусские учители были «люди острые и разумные»8 (Трегубов, Религиозный быть русских в XVIII ст., в <Трудах киевской духовной академии, 1884 г., т. X. стр. 205.).



Глава II.


В истории южно-русской науки и литературы XVII ст. можно наметить два главных периода, период греко-славянский и период, польско-латинский.


Быстрое развитие науки и литературы, после продолжительного периода духовного застоя, предполагает возникновение сильных внешних культурных влияний. Малороссия XVII столетия служит подтверждением этого общего исторического вывода. Благодаря исключительным географическим и историческим обстоятельствам, малорусский народ в XVI и в XVII ст. вошел в близкое соприкосновение с южной и западной Европой и воспользовался выработанным здесь культурным содержанием жизни для удовлетворения своих насущных духовных потребностей, прежде всего воспользовался тем, что могла дать греческая и славянская наука XVII века, затем захватил из западной латинской науки столько, сколько можно было взять, не нанося большего ущерба главным краевым и национальным особенностям вероисповедания и языка.


Греко-славянский период южно-русской науки и литературы обнимает время от восмидесятых годов XVI ст. до тридцатых годов XVII ст., около тридцати лет в совокупности. Очагом научного движения являются греко-славянския братския училища, возникшия в конце XVI ст., как необходимое восполнение существовавших в стране исстари элементарных церковно-приходских школ. В церковно-приходских школах обучение ограничивалось чтением и письмом. В высших братских училищах изучались языки греческий, славянский, латинский, польский, грамматика, риторика, пиитика, диалектика, богословие. Научное образование состояло главным образом в изучении греческого и славянского языков и в основательном ознакомлении с богословием. Главными просветительными центрами были училища острожское, основанное в 1580 г., львовское, основанное в 1586 г., вилен- ское и киевское, основанные в 1588 г. Из лиц высшего сословия, в конце XVI ст. еще не порвавшего духовных связей с народом, деятельными насадителями науки в юго-западной Руси были известный московский эмигрант князь Андрей Курбский и могущественный его друг князь Константин Острожский, в особенности последний. Струи латинской цивилизации прорываются в малорусския науку и литературу и в первый период их существования; уже в начале семнадцатого века появляются православные полемическия сочинения на польском языке, например, «Фри- нос»; появляется искуственная схоластическая проповедь, например, проповеди Леонтия Карповича; но все это явления одиночные, исключительные, не нарушающия общего греко-славянского характера южной-русской образованности. Предпочтение греческого языка перед латинским, церковно-славянского и малорусского перед польским выражается во всеобщей наклонности давать сочинениям греческия заглавия (например, Апокрисис, Антирисис, Принос, Палинодия), в составлении большинства сочинений на церковнославянском языке с весьма значительной примесью малорусского языка и в появлении сочинений почти вполне народных по содержанию и языку. Характеристическая особенность пауки и литературы конца XVI и начала XVII ст. состоит в их тесной связи с народной жизнью, в том, что они исходят из народной жизни, питаются ею, почерпают в ней свои главные силы, выражают преимущественно интересы народа, во всей его вероисповедной цельности и в совокупности всех его сословий.


Степень научного развития южно-русских писателей конца XVI ст. различна, равно как весьма различно их умение владеть пером. Из всех научных и литературных деятелей конца XVI ст. выдается Христофор Вронский, автор «Апокрисиса». Это был человек глубокого ума и обширных сведений. Быть может, самая глубина его научного образования, притом основанного на латино-польских школьных началах, была причиной, что Вронский писал тяжелым искусственным западно-русским языком, с длинными периодами, с частыми полонизмами. Другие южно-русские писатели конца XVI ст., например, Феодул и Иоанн Вишенский, далеко отстали от Вронского в научном отношении, но за то значительно его превзошли по ясности изложения и простоте языка. Писатели последней категории не могли в религиозной полемике дать надлежащего отпора латинско-униатским религиозным полемистам. Сильное латино-униатское сочинение, в роде сочинения Скарги «О едности церкви Божией >, долгое время оставалось без возражения. Неизвестный автор « Ключа царства небесного» в опровержении латино-униатского сочинения Гербсста «Выводы веры римского костела» откровенно сознается в том, что неудобно «плохому и голому за збройного рыцеря воевати, а простаку неученому за мудрого оратора отповедати»9 (Завитневич, Палинодия, стр. 85). Так могли говорить только воспитанники элементарных церковноприходских школ. Воспитанники греко-славянских братских училищ выступили па литературное и научное поприще в первые годы XVII ст. Это были уже «збройпые рыцари» в области полемического богословия. В то время, как православные писатели конца XVI ст., по причине младенческого состояния полемической литературы, в принципе отказывались от прямой борьбы с латино-униатскими писателями и ограничивались лишь простым оправданием православной церкви от взводимых на нее обвинений, ученые деятели начала ХИП ст. относительно своих противников занимают твердую оборонительную позицию и по временам действуют даже наступательно. Можно сказать, с каждым годом в лагере православных все более и более усиливается «светлость уместности». Современники заметили, что стремление проникнуть в глубину таинств церковных догматов овладело не только мужчинами, но и «белыми головами, которым приз- волтша-бы куделя з веретеном, а нижли тое, што писано пером»10 (Там-же, стр. 86). Начавшись в конце XVI ст. небольшими и суровыми сочинениями, «зачепкой» Христофора и «краткословным ответом» Фе одула, южно-русская литература развивалась очень быстро, как в количественном, так и в качественном отношениях. Завершением и лучшим выражением южно-русской литературы, развившейся под влиянием греко-славянских братских училищ, служит «Палинодия» Захарии Копыстенского,—огромное религиознополемическое сочинение, приготовленное для печати в 1622 г. и не вышедшее в свет по неизвестным в точности причинам, вероятно, по трудности напечатать столь объемистое произведение. «Палинодия» в рукописи была известна южно-русским людям и послужила материалом и пособием для других, более поздних по времени деятельности православных полемистов, пособием тем более драгоценным, что тут приведены и посредством богословских и исторических доводов опровергнуты все главные латино-униатския положения о главенстве римского папы.


- Лучшим доказательством высоты п доброкачественности грекославянских училищ в тожпой России служит то обстоятельство, что под их благотворным влиянием развилось не только богословие, что уже само собой истекало из общего строя тогдашних церковных дел, но, что в особенности заслуживает внимания историка южно-русской цивилизации XVII ст., развились историография и филология. Ценными историческими актами и свидетельствами наполнены «Ектезис», «Перестрога», «Палинодия». Достаточно самым беглым взглядом пробежать по страницам Палинодии, замечает г. Завитневич, чтобы убедиться, что автор её много копался в разного рода древних исторических памятниках и новейших сочинениях, прежде чем решился взяться за перо. У него нельзя отыскать ни одного положения, которое не было-бы закреплено более иле менее длинным рядом свидетельств выдающихся церковных авторитетов и вообще большим или меньшим количеством фактических данных»11 (Там-же, стр. 341.). Известно, что православные писатели в опровержение латино-униатских доводов из истории в пользу учения о главенстве папы и существования унии в Малороссии в старинное время, доводов, часто опиравшихся на подложных исторических актах, выдвигали цепные исторические документы, отысканные в братских архивах.


Во второе и третье десятилетие семнадцатого века, время полного расцвета южнорусской науки и литературы греко-славянского характера, появилось два капитальных филологических произведения: «Славянская грамматика» Мелетия Смотрицкого и «Лексикон славено-российский, имен толкование» Памвы Берынды. Грамматика Смотрицкого, впервые изданная в Евю, близ Вильны, в 1619 г., представляла систематическое изложение грамматических правил. Смотрицкому принадлежит паша грамматическая терминология, лишь отчасти измененная Ломоносовым. Смотрицкий устранил из грамматики член, как несвойственный славянскому языку, ввел учение о видах, заметил достигательное наклонение, удачно означил признаки для спряжений, ввел деепричастие. Его грамматика пользовалась большой известностью; несколько раз она была издана (1629 в Вильне, 1648 и 1721 г. в Москве); из неё делали извлечения и сокращения; долгое время она служила единственным руководством при изучении славянского языка; она, по словам Каченовского, составляет эпоху и в истории образования нашего языка; она одна была путеводительницею Ломоносова при наблюдениях его над свойствами русского слова.—словом, она имела громадное влияние на теорию языка и книгопечатание не только в России, но и в Болгарии, в Сербии и даже у глоголитов12 (Засадкевич, М. Смотрицкий, как филолог, стр. 98 — 99). Не столь известным, но тем не менее весьма почтенным трудом был Словарь Беры иды. Словарь этот представляется любопытным и необходимым для всех изучающих основательно русский язык. Архиепископ Филарет заметил, что «Берында выполнил свое дело с честью... Дело сочинителя древнего словаря—выставить слова в таком значении, в каком принимали их в старое время, иначе, представить верный сборник мыслей старого времени; это и сделал Берында13 (Филарет, Обзор русской духовной литературы, т. I, стр. 266.).


Отметив то обстоятельство, что научное развитие южнорусских писателей конца XVI и начала XVII ст. было весьма различно и что в этом отношении одни писатели представляются очень солидными деятелями, другие—скромными литературными тружениками, мы в заключение нашей характеристики греко-славянского периода южнорусской литературы должны отметить тот замечательный в историко-культурном отношении факт, что почти все писатели южнорусские в конце XVI и в начале XVII столетия обнаружили отчетливое и ясное политическое самосознание. II крупные ученые деятели, как Христофор Бронский, и мелкие труженики пера, как неизвестные авторы < Иерестроги> и «Ключа царства небесного >, сходятся по широте политических взглядов на отношения Малороссии к Польше и на взаимные отношения различных слоев малорусского народа.


По силе национального самосознания южнорусские люди начала XVII ст. стояли очень высоко, выше южнорусских людей конца XVII ст., не говоря уже о более позднем времени, о XVIII ст., когда последовало всеобщее духовное оскудение и измельчание. Зрелость политических взглядов южнорусских ученых конца XVI ст. обнаружилась в их суждениях об отношениях Польши к Руси и об отношении высшего русского духовенства и аристократии к поспольству и горожанам. В копце XVI ст. южнорусские политические и литературные деятели сделали попытку привлечь на сторону угнетаемого южнорусского народа лучшую часть польской интеллигенции. Князь Острожский предостерегал польских магнатов, что ограничение свободы вероисповедания и гражданских прав южно и западно-руссов повлечет за собою ограничение гражданской свободы польского общества. Предостережение это повторил и разъяснил современник князя Острожского Христофор Вронский. «Вы называете нас братией и членами единого тела Речи Посполитой, обращается Вронский в Апокрисисе к польским магнатам, то просим вас, сжальтесь над угнетенною братиею своею; наши страдания пусть тронут вас, как собственные рапы и страдания ваших милостей! Если-же ваша любовь к нам охладилась, то пусть тронет ваши милости по крайней мере любовь к собственным правам, которые заключены в однех с нашими досках и укреплены однеми связями. Берегитесь, чтобы сквозь ту дыру, которая проделывается в правах, служащих нам, не ускользнули все свободы и у ваших милостей. Что постигает теперь нас, то своим примером и в своих последствиях касается и всех вас» 14 (Бронский, Апокрисис, стр. 240 (академии, изд.), 1870 г.)... Голос Вронского не был услышан. Нельзя сказать, чтобы в конце XVI ст. в польском обществе не было людей с светлым умом, гуманных и веротерпимых; такие люди были, только не они влияли на ход исторических событий. Главными действующими лицами в это время были узкие религиозные фанатики, слепые слуги римской курии, в роде знаменитого диалектика и проповедника Петра Скарги. Иоанн Вишенскин, при всей ограниченности своего научного образования, верным национальным чутьем превосходно определил, что не помогут южно-русскому пароду польский король и сенаторы, не помогут ему даже его собственные архиереи и паны. < Бедные крестьяне,  писал Вишенский южно-русским архиереям, день и ночь трудятся и мучатся для вас, а вы, высосав из них кровь, силы и плоды трудов их, обобрав их до нитки, наряжаете на их счет своих сорванцов слуг в дорогия платья. Вы с поту их наполняеие мешки золотыми, талярами, полталярами, ортами, четвертаками и трояками, а у этих бедняков нет и шеляга па покупку соли >. В послании к православным южно-руссам Вишенский говорит: «На панов же ваших русского рода не надейтесь; в них-же нет спасения! Веи бо живого Бога и веры, аже в нею, отступили, прелести-же еретической, любви духа тщеславного, жизнелюбию и лихоимству с поклонили»15 (Вишенский, в Актах южной и западной России, т. II.)  ... Вишенский был прав, его суровое осуждение высшего духовенства и аристократии оправдывается всей малорусской историей XVII ст.


Глава III.


Второй период южно-русской науки и литературы обнимает время от тридцатых годов до конца восьмидесятих годов XVII ст., около пятидесяти лет в целом. Очагом научного движения служит киево-могилянский колегиум, построенный по образцу высших иезуитских училищ, па преобладании внешней показной стороны обучения, на подавлении духовной пытливости и скептицизма началами строгой школьной дисциплины и тяжестью церковных авторитетов, на развитии формальной стороны науки. Научное образование состоит главным образом в изучении латинского языка и в ознакомлении с средневековым схоластическим богословием. Второй период южно-русской литературы характеризуется преобладанием в полемике богословского элемента над историческим, в развитии искусственной схоластической проповеди или казанья, в решительном перевесе польского языка над церковно-славянским. Значительное большинство сочинений написано на языке польском: краевой южно-русский элемент проявляется случчйно в немногих сочинениях; изложение тяжелое, обильное макаронизмами. Сильно развивается наклонность к стихотворству; наклонность эта в конце XVII ст. переходит в манию, в сумасбродство, исключающее даже самую возможность появления строго исторических или филологических исследований. Развивается крайний панегиризм,—ясное свидетельство всеобщего упадка духовной жизни, явное доказательство потери строгого нравственного критерия в области политической и научной деятельности. Люди науки гордятся своею наукою и отделяют ее от жизни общественной и народного быта, как нечто чрезвычайно высокое, не допускающее прикосновения низменной действительности.


По времени деятельности, по взаимным личным и литературным связям южно-русские писатели второй половины XVII ст. разделяются на две группы. В первую группу входят литературные деятели тридцатых, сороковых и пятидесятых годов XVII ст.: Петр Могила, Сильвестр Ноесов, Исаия Трофимович Козловский и несколько второстепенных по значению. Во вторую группу входят деятели шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых годов: Иннокентий Визель, Лазарь Баранович, Иоанникий Галя- товский, Антоний Радивиловский. Найболее влиятельными людьми были Петр Могила и Лазарь Баранович, найболее образованным и плодовитым писателем Иоанникий Галятовский. Все эти деятели стояли тесно друг около друга, поддерживали друг друга всячески. Петр Могила покровительствовал и повышал Коссова, Козловского и Гизеля; Визель—Барановпча и Радивиловского, Баранович—Ралятовского. Они соединены были друг с другом тесными узами нравственной солидарности, узами дружбы, и все они в литературе и отчасти в политике действовали собща и в одном направлении, что обусловлено было сходством их литературных и научных понятий. Хотя Баранович и Валятовский обнаружили значительную зависимость от схоластической школы, хотя польско-иезуитския педагогическия начала вытравили в них некоторые характерные национальные черты, писатели эти, равно как писатели первой группы, жили и действовали под непогасшими еще влияниями того строя малорусской жизни, какой создан был братствами в начале XVII ст. Коллегиумская схоластика им повредила во многом, но она в половине XVII ст. была еще настолько парализуема светлыми и чистыми влияниями старинной украинской школы и литературы, что не могла вполне изуродовать Барановича и Галятовского в духовном отношении, как изуродовала в самом конце столетия Иоанна Максимовича. В общественной, научной и литературной деятельности Барановича- Гизеля и Галятовского есть много еще ценного; в сочинениях их среди разного схоластического хлама местами, нельзя сказать чтобы часто и отчетливо, пробивается светлая мысль и гуманное чувство, обнаруживается понимание общественных потребностей и желание потрудиться для их удовлетворения.


Баранович, Галятовский и Гизель свои мнения об улучшении общественной и семейной жизни, науки и литературы высказали в виде случайных замечаний и пожеланий. Эти оброненные мимоходом замечания дают исследователю возможность наметить лишь главные черты идеальных стремлений поименованных деятелей. Нет надобности доказывать, что идеалы Барановича, Гизеля и Галятовского исходят из малорусской действительности; идеалы эти не разрывают с нею связей, они только очищают ее от недостатков и таким образом возводят на определенную, во всяком случае значительную по высоте степень внутреннего и внешнего совершенства.


Но мнению Барановича, Галятовского и Гизеля, нужно думать, и всех лучших людей Малороссии второй половины XVII в., политический и гражданский строй страны должен был представляться в следующем, для них желательном виде. Малороссия, левобережная и правобережная вь совокупности, должна находиться под покровительством московского царя. Православный царь защищает православных малороссиян от внешних и иноверных врагов. Зависимость Малороссии от московского государства выражается в обязанности охранять южные границы московского государства и в определенной дани, которая не была-бы тягостна для народа, разоренного продолжительными войнами; южно-руссы оказывают великорусскому народу всякого рода нравственные услуги, например, посылают в Москву ученых богословов и проповедников, нравоучительные книги, голосистых певчих, опытных садовников. Москва, Польша и Малороссия входят во взаимные дружеския связи и заключают наступательный союз против общего врага, магометанства. Усилия великороссов, малороссов и поляков должны быть направлены к тому, чтобы уничтожить крымских татар, изгнать из Европы турок, даровать православным пародам балканского полуострова свободу и освободить Иерусалим от ига неверных. Внутри Малороссия пользуется полной административной автономией. Духовенство зависит исключительно от константинопольского патриарха, как велось исстари. Киевский митрополит избирается собором духовенства и мирян, по предварительному соглашению духовных и светских лиц. Низшее духовенство избирается громадой ч получает от неё достаточное материальное обеспечение. Ойо совершает церковные службы, говорит проповеди, обучает детей в школах и поддерживает шпитали. Гражданское управление страной находится в руках свободно-избранной старшины, во главе которой стоит гетман. В больших городах должны быть коллегиумы и типографии, в селах школы, повсеместно шпитали. Воспитание и образование юношества основывается на религиозно-нравственных началах. Специальные и семейные отношения определяются евангельским учением о любви к ближнему. Посполитые представляются людьми подневольными, и господство над ними козацкой старшины и духовенства оправдывается ссылками на Ветхий Завет. Старшине впрочем поставляется в нравственную обязанность милостиво относиться к простому народу, не отягощать крестьян тяжелой работой или налогами. В нравственную обязанность поставлялось «предпочитати добро общее над уединенное» (слова Гизеля в его книге «Мир»).


Глава IV.


Южно - русская литература семнадцатого века, богатая по числу памятников, оригинальная по их внутреннему содержанию, изложению и языку, долгое время являлась своего рода terra incognita. Трудно к ней приступить по двум причинам. Во первых, в старинной южно-русской литературе преобладают богословския полемическия сочицения, большею частью темные по содержанию и изложению; исследователи литературы не решались опуститься в пучину схоластических толкований догматов вФры. Во вторых, важным препятствием для успешного хода научной разработки старинной украинской литературы представляется почти полное отсутствие южно-русской библиографии. Не сделано даже простого перечня старинных южно-русских литературных памятников; не указано, где их можно найти. Такого рода указания представляются тем боле’е необходимыми, что старинные южно-русские памятники разбросаны по разным книгохранилищам, причем весьма ценные сочинения попадаются не только в таких громадных книгохранилищах, как петербургская публичная библиотека и московския библиотеки Румянцевского музея и синодальная, но и в столь скромных сравнительно с первыми, как библиотека харьковской духовной семинарии.


Если не считать коротких и фразистых статей о Барано- виче и Максимовиче, находящихся в «Журнале министерства народного просвещения» сороковых годов, то первым по времени и превосходным по достоинству специальным исследованием южно- русской литературы XVII века была статья Пекарского о киевских ученых в «Отечественных Записках» за 1862 г. Долгое время никто не шел по дороге, указанной Пекарским. Лишь в 1873 г. появилась магистерская диссертация г. Скабалановича об «Апокри- зисе». В 1875 г. в «Подольских Епархиальных Ведомостях» была помещена статья об Иоанне Вишенском. В 1876 г. Строев поместил в «Черниговских Епархиальных Ведомостях» весьма хорошую статью о проповедях Лазаря Барановича. В конце семидесятых годов Петербургская Археографическая Коммисия оорагила серьезное внимание на старинную западно-русскую литературу, и несколько научных и литературных памятников было издано в двух томах «Русской Исторической Библиотеки», при деятельном содействии члена коммисии г. Гильтебрандта. В начале восьмидесятых годов вышли XI и XII ТОМЫ «Истории русской церкви» митрополита Макария, в которых, между прочим, находится несколько ценных замечаний о южно-русской литературе XVII в. Прошлый 1883 год принес несколько крупных монографий по истории южно-русской литературы XVII в. В Киеве вышел огромный первый том исследования г. Голубева о -Петре Могиле (рецензии профессора Н. И. Петрова и профессора Е. Е. Голубинского), в Варшаве—специальное исследование г. Завитневича о Палинодии (рецензия профессора Н. И. Петрова), в Одессе—богатое фактами исследование г. Засадкевича о Мелетии Смотрицком, как филологе. С появлением сочинений гг. Голубева, Завитневича и Засадкевича, мрак, покрывавший южно-русскую литературу XVII ст., в значительной степени рассеялся. Небольшия, но ценные заметки ф памятниках южно-русской литературы XVII ст. разбросаны в 8-м томе «Historia literal, polsk.» Вишневского, в 1-м томе «Обзора духовной литературы» архиепископа Филарета, в конце первого тома «Литовской церковной унии» г. Кояловича, во втором томе сочинения покойного Ф. А. Терновского «Изучение византийской' истории», в «Русской истории в жизнеописании её главных деятелей » Н. И. Костомарова и в истории русской словесности профессора И. Я. Порфирьева. Важные памятники южно- русской литературы изданы в актах западной России, в актах южной и западной России, в сочинении г. Малышевского о Мелетии Пнгасе, в «Чтениях в московском обществе истории и древностей» (при секретаре А. Попове).


В интересах успешной научной разработки южно-русской литературы семнадцатого века желательно во 1) чтобы составлен был полный библиографический указатель южно-русских литературных памятников, религиозно-полемических сочинений, богословских трактатов, словарей, писем, сочинений о календаре и друг., с подробным приведением заглавия, с указанием, где находится памятник, каких изданий, что о нем писано; во 2) чтобы составлен был библиографический указатель исследований по политической и бытовой истории Малороссии, который мог-бы послужить исследователю южно-русской литературы пособием при объяснении литературных памятников общим состоянием образованности; и в 3) чтобы были изданы южно-русския старопечатные книги, нравоучительные, религиозно-полемическия и строго научные, вь роде грамматик, словарей, сочинений о календар во всех их состав с сохраненением всех особенностей изложений и языка, на подобие того, как Обществом любителей древней письменности изданы старинные московские литературные памятники16 (Примечаниеи Статья эта должна служить предисловиеяъ к первын трем выпускам моего исследования:«К истории южно-русской литературы». Первый выпуск о Лазаре Барановпче издан в Харькове в 1884 г., второй об Ионникие Галятовском и третий о Гизеле первоначально были напечатан в"Киевской Старине" 1884 г., потом вышли отдельно с дополненшяи и поправками.— Н. С.)